дать какому-то человеку, которого он называл своим братом, должность интенданта. Принц заподозрил, что здесь есть сделка: он тайно вызвал самого кандидата и, получив от него сумму, обещанную тому, кто его поддерживал, немедленно дал ему желаемую должность. Тем временем проситель, ничего не зная о случившемся, снова пришел к Веспасиану с той же просьбой. «Советую тебе, – сказал ему Веспасиан, – поискать другого брата, потому что тот, кого ты считал своим братом, теперь мой».
Во время поездки в носилках он заметил, что его погонщик мулов остановился, как бы чтобы подковать животных, и один проситель воспользовался случаем подать ему прошение. «Сколько ты заработал на подковке мула?» – спросил Веспасиан у погонщика и заставил его отдать половину суммы.
Выражение Веспасиана, как всем известно, стало у нас поговоркой. Он ввел налог – который наши авторы сочли неуместным объяснять – на мочу; и Тит, его сын, обладавший благородной душой, выразил ему свое неодобрение столь грязным побором. Когда Веспасиан получил первые деньги от этого налога, он поднес их к носу сына и спросил, воняют ли они. «А между тем, – добавил он, – вы знаете, откуда эти деньги».
Видно, что он старался прикрыть насмешками, часто довольно удачными, стыд и низость своей склонности. Но от этого он не становится менее виновным в неприличной жадности; и вполне заслуженно александрийцы дали ему прозвище Кибиосакт, которым они когда-то клеймили низкую алчность одного из своих царей. Римляне также высмеивали его на его же похоронах. У них был комический обычай изображать умершего шутом, который воспроизводил его характер жестами и речами. Тот, кто играл эту смешную роль на похоронах Веспасиана, спросил, во сколько обошлась церемония. Когда ему ответили, что она стоила десять миллионов сестерциев [6], он воскликнул: «Дайте мне эти деньги, а мое тело, если хотите, выбросьте в Тибр!»
Однако несколько весьма важных соображений должны, если не оправдать Веспасиана – ибо среди приведенных мною фактов есть совершенно непростительные, – то по крайней мере помешать тому, чтобы о нем сложилось презрительное мнение, и в значительной степени восстановить его репутацию.
Во-первых, если он и продавал помилование, то никогда не осуждал невинного, чтобы завладеть его имуществом; и после Калигулы и Нерона это уже заслуга. Он даже не конфисковал имущество тех, кто погиб, сражаясь против него, и позволил их наследство перейти к детям или другим наследникам.
Во-вторых, он застал финансы в таком истощении из-за расточительности своих предшественников, грабежей их министров и неизбежных трат гражданских войн, что, придя к власти, объявил: государству требуется сорок миллиардов сестерциев [7] (что составляет пять миллиардов наших турских ливров), чтобы выжить. При такой ужасающей нужде он не мог облегчить участь народа и даже был вынужден увеличить налоги.
Наконец, очень сильный аргумент в его защиту – то, что он отлично использовал деньги, добытые зачастую отвратительными способами. Простой и бережливый в личных расходах, он был щедр в тратах на общественные нужды. Я не говорю здесь о зданиях, которыми он украсил столицу; но он проявлял великую щедрость ко всем, кто ее заслуживал. Он помог многим войти в сенат, восполнив недостаток их состояния. Он поддерживал бедных консуляров ежегодной пенсией в пятьсот тысяч сестерциев [8]. Он возместил ущерб, понесенный многими городами от землетрясений (как Саламин и Пафос на Кипре) или пожаров, и даже добавил к этому новые украшения. Он провел значительные работы и расходы на большие дороги, не притесняя жителей тех мест, через которые они проходили. Я уже упоминал о его щедрости к тем, кто успешно занимался науками и искусствами. Такое достойное использование общественных богатств, несомненно, показывает великого правителя. Если бы Веспасиан удовлетворял алчность придворных безрассудными подачками, они сочли бы его щедрым и легко простили бы ему те предосудительные способы, какими он наполнял свою казну.
Чтобы завершить портрет Веспасиана, я должен сказать несколько слов о его частной жизни, где царили простота и приятная непринужденность. Как я уже говорил, он рано утром принимался за работу и только после прочтения писем и ежедневного отчета о состоянии своего дома допускал друзей к своему пробуждению. Пока они оказывали ему знаки внимания, он сам грелся и одевался. Затем шли государственные дела, где нужно было держаться с достоинством. Когда они заканчивались, остаток дня посвящался отдыху: прогулкам, краткому сну, бане и наконец скромному, но достойному ужину, на который он всегда приглашал нескольких знатных гостей. Тогда он предавался своей природной веселости, и это были те самые моменты, которые его чиновники тщательно выжидали, чтобы просить у него милостей. Он очень любил шутить, как видно из нескольких его острот, приведенных выше, и в этом жанре позволял себе не только учтивость и игривость, но и вольность.
После этого изложения характера и правления Веспасиана, а также составленных мною хроник его царствования, мне осталось рассказать лишь о немногих событиях.
Муциан умер раньше него, трижды побывав консулом. Мы не знаем подробностей о том, чем занимался при Веспасиане этот человек, более знаменитый, чем достойный уважения; замечу лишь, что он был писателем. Плиний часто цитирует его, особенно в вопросах восточной истории и географии; а из другого источника мы узнаем, что он собрал и опубликовал все, что смог найти в древних библиотеках, о памятниках ума и красноречия знаменитых римлян, процветавших в последние годы республики. Плиний также не обошел вниманием суеверную привычку Муциана: чтобы уберечься от глазной болезни, он носил на себе живую муху, завернутую в белый лоскут.
Смерть галла Сабина и его жены Эппонины была предварена и сопровождалась крайне трогательными обстоятельствами. Я уже говорил, как Сабин, приняв участие в восстании Цивилиса, был побежден секванами. Он мог легко бежать в Германию, но его удерживала любовь к молодой жене, самой добродетельной и совершенной из женщин, которую он не мог ни оставить, ни взять с собой. У него были глубокие и обширные подземные пещеры, служившие тайником для его сокровищ, о которых никто не знал, кроме двух его вольноотпущенников. Решив спрятаться там самому, он отпустил всех слуг, делая вид, что собирается отравиться, и оставил при себе только двух вольноотпущенников, в чьей непоколебимой верности был уверен. С их помощью он поджег свою загородную виллу, чтобы все поверили, будто его тело сгорело в пламени, а сам удалился в пещеру и послал одного из них к жене сообщить, что его больше нет. Он знал, каким жестоким ударом это для нее станет, и хотел, чтобы искренность горя Эппонины убедила всех в правдивости слухов о его смерти. Так и вышло. Эппонина, в отчаянии, бросилась на землю, предалась рыданиям, слезам и стонам и провела в таком состоянии три дня и три ночи без еды. Сабин, узнав о ее состоянии, испугался последствий и тайно дал ей знать, что не умер, а скрывается в надежном убежище, но просит ее продолжать демонстрировать горе, чтобы поддержать заблуждение, спасительное для него.
Эппонина прекрасно разыграла комедию: она навещала мужа по ночам, а затем возвращалась, не вызывая ни малейших подозрений в столь странной тайне. Постепенно она осмелела, её отсутствия становились всё дольше, и она почти совсем заживо погребла себя вместе с Сабином, лишь изредка наведываясь в город. Более того, забеременев, она сама приняла роды, подобно львице в своём логове, и вскормила своим молоком двух сыновей, появившихся на свет в этом печальном убежище. Один из них впоследствии умер в Египте; другой путешествовал по Греции и, возможно, был ещё жив, когда Плутарх писал об этом. Эппонина провела в этом мрачном уединении девять лет подряд, если не считать промежутка в семь месяцев, когда, обнадёженная данными ей обещаниями, она привела мужа в Рим, так искусно его замаскировав, что его невозможно было узнать.
